fotofond2012 (fotofond2012) wrote in prophotos_ru,
fotofond2012
fotofond2012
prophotos_ru

Categories:

Виктория Мусвик: Строк не выкинуть

Современная российская фотография на XIV Международной биеннале фотографии и искусств FotоFest 2012 в Хьюстоне. "Оттепель: возрождение свободы личного творчества (1950-1970е)"
© Антанас Суткус. "Слепой пионер", 1962 . Центр фотографии им. Братьев Люмьер

"Мы можем петь и смеяться, как дети, среди упорной борьбы и труда".  Эти строки из "Марша веселых ребят" Лебедева-Кумача написаны на стене Центра фотографии им. Братьев Люмьер. Здесь проходит выставка "Мы. Люди страны. Лучшие фотографии XX века".

О прошлом позитивно

      Большинству из нас лучше знакомы совсем другие слова из этой известной песни, растащенной когда-то на цитаты, хрестоматийные: "Нам песня строить и жить помогает", "Мы молодые хозяева земли" и "Когда страна прикажет быть героем, у нас героем становится любой". Все они вызывают довольно сильные чувства: у одних прилив оптимизма и энтузиазма или щемящую грусть от прошедшей молодости, у других - едкую иронию или мысли о ГУЛАГе. Но строчки, выбранные одним из эпиграфов к выставке "Мы", так не цепляют. Их даже не сразу локализуешь: из глубин памяти не всплывает моментально первая советская музыкальная комедия, конкретные кадры, музыка Дунаевского, голос Утесова, лицо Анюты Орловой. Выбранная цитата оставляет ощущение сглаженной, внеконтекстной радости, чуть-чуть приправленной "чувством истории", но, пожалуй, только самую малость.


  Точно такое же впечатление производит и сама экспозиция. В ней 300 портретов, сделанных советскими фотографами. Ее цель, как сказано в пресс-релизе: через единичное создать чувство всеобщего, "выстроить групповой портрет поколения", показать "наших прадедов и дедов, наших родителей и соседей, людей, которые нас окружают". А более глобально - "сделать честный и добрый проект", который "объединит нас всех", даст возможность "посмотреть на наше прошлое позитивно", "послужит своеобразным мостиком, который соединит прошлое с будущим". Цели достойные. Тем более, что подобные попытки показать народ, страну или всю землю как эмоциональное, заряжающее чувством общности пространство уже предпринимались в истории фотографии и не раз. Достаточно вспомнить "Людей 20 столетия" Аугуста Зандера или "Род человеческий" Эдварда Штайхена.

     Странно, но в отличие от них, на этой выставке у меня не возникло чувства единения с людьми в кадре или сложной работы памяти, которые может дать именно и только фотография. Того самого ощущения почти физической сопричастности, которое Ролан Барт, смотрящий на снятых в 1921 Андре Кертешом слепого скрипача-цыгана и ведущего его за руку мальчика, как-то описал так: "всем своим телом я опознаю местечки, мимо которых проходил во время прежних путешествий по Венгрии и Румынии". В чем же здесь дело?

      Основной принцип развески – тематические подгруппы; скажем, одна из них посвящена счастливому детству. В каждую входят снимки разных авторов – в основном это современная печать, но есть и винтажи. Работа по отбору произведена явно большая. Фотографии также различны по хронологии и по "калибру", то есть какой-нибудь символ или, как сейчас говорят, "икона" той или иной эпохи (а здесь таких немало) – например, альпертовский "Комбат" или "Молодость" Игнатовича - находится рядом с менее знаменитыми карточками. От этих фотошедевров также испытываешь крайне странное ощущение – как будто в таком окружении, в таком контексте они попросту перестают работать.

      Вообще, прошлое предстает здесь как такой своеобразный резервуар позитива, в котором все происходит одновременно. Бросается в глаза и отсутствие практически всего сколь-нибудь царапающего, неприятного, разрушающего идею радости. А это как минимум два "блока" визуальной информации, общественной тематики, попросту "вытертых" из фотографии – все, что касается "официоза", занимавшего существенную часть советского репортажа (что-нибудь вроде "Леонид Ильич Брежнев на трибуне XXV съезда партии"), а также что-то, хотя бы отдаленно намекающее не то, что на репрессии, но просто на социальные проблемы. Как будто хочется попросту затемнить неприятные места нашей истории, как следует от них отстраниться…

     Но "неудобное" прошлое прорывается в самых неожиданных местах. Например, когда ты читаешь подпись под работой Марка Маркова-Гринберга "Домой с весомыми трудоднями", сопоставляя год под ней (1938) и рассказы своих родных о пережитом крестьянами-середняками раскулачивании, о невозможности уйти из колхоза, о пресловутых "трудоднях", ради которых нужно было жертвовать здоровьем и свободой. Забыть обо всем этом не получается – слишком сильные переживания твоей семьи, твоего рода пробуждает одно-единственное слово, их не отринуть вот так просто за какой-нибудь час пребывания на выставке. Но самое удивительное, что по каким-то причинам стирается и глубинное чувство радости, связанной с конкретными, привязанными к определенному времени воспоминаниями. С детским ощущением знакомого мира советской действительности: лимонада за три копейки, чувства базового доверия двору и улице, по которым можно безопасно гулять хоть допоздна. С уважением к труду и работающему человеку.

      Cut and paste

      Видение бесконфликтно-гладкой истории можно было бы отнести к особенностям одной выставки, личной позиции кураторов или работы конкретного музея с темой прошлого. Но дело здесь явно не в нескольких людях или единичной институции. Тем более, что этот же Центр фотографии привозил недавно в Москву, к примеру, выставку "Вторжение. 68. Прага" Йозефа Куделки – трудно после этого обвинить его в желании представить "советское" только с позитивной стороны.

      Судя по всему, хаотичность, отсутствие внятной структуры или формы, переполнение объемом – эти черты появляются в большинстве крупных отечественных фотографических выставок и фестивалей, как только они пытаются выстроить "большой нарратив". Достаточно взглянуть на два наших крупнейших "конкурирующих дискурса" - тот, который создает Московский дом фотографии (нынешний Мультимедиа-арт-музей), и тот, в котором действуют два ведущих отечественных куратора, Евгений Березнер и Ирина Чмырева.

     Фестивали, организуемые МДФ, особенно Фотобиеннале, в последние 15 лет традиционно упрекали в гигантомании, неясности основной концепции и причудливой избирательности интереса к российской фотографии. Раз в два года МДФ привозил в Россию идущие сейчас по миру важнейшие западные выставки, а в Европе и Америке показывал то, что "хорошо шло" из отечественного у местной публики: Родченко и конструктивистов, пикториализм и соцреализм, из современных – Кулика и АЕСов. Остальное, например советская фотография 50-70-х или многие нынешние авторы, - было явно выведено за рамки сферы интересов.

     Все это привычно списывалось на то, что стране, которая долгое время была оторвана от мирового контекста, приходится слишком быстро наверстывать упущенное – отсюда ощущение переизбытка информации, разрыва связей между отдельными событиями и людьми. Но вот мы наблюдаем, как в самое последнее время в фотографическом поле ситуация изменилась кардинальным образом: целый ряд институций хочет представить именно российскую фотографию более полно и более целостно. И тут-то оказывается очевидным: спутанность сознания в настоящем и разрывы смысла в прошлом, попытки попросту сбросить с корабля современности неудобное или не вписывающееся в генеральную линию – это какая-то общая основа или фон. И они настолько сильны, что "перебивают" все благие намерения кураторов, авторов концепций и директоров музеев.

      Ровно те же ощущения оставлял российский вклад в Хьюстонский Fotofest-2012. В этом году, как известно, этот крупнейший мировой фотографический фестиваль стал нашей крупной победой – Россия была выбрана его основной темой. Судя по количеству представленных авторов, была проделана огромная работа по отбору (включая прошлогоднее московское Портфолио-ревю). Но критики уже отметили: в структуре было множество непонятного, а то и крайне странного. Повторяться нет смысла. Отмечу лишь один конкретный момент: исключение практически всего андеграунда из доперестроечной фотографии и при этом внезапное появление "Слепого пионера" Антанаса Суткуса посреди милого и сглаженного раздела "Оттепель". Напомню, что этот "Пионер" был снят в Каунасе в 1962, но по утверждениям самого автора, он был сделан "в стол". Даже за намного менее "режущего глаз" игналинского "Пионера" 1964 года, опубликованного в "Советском фото", Суткуса по голове не погладили – партийным пенсионерам, начавшим строчить письма в журнал, показалось, что ребенок выглядит, "как в концлагере". В целом, кураторам как будто захотелось сделать свою "Оттепель" местом одновременно менее конфликтным и в то же время официально позволявшим себе большую степень критического отношения к советской реальности, чем было на самом деле. Кажется, что все непонятное, царапающее или шокирующее, кроме случайно затесавшегося сюда "Слепого пионера", вынесено в более современные разделы.

      Вообще, хотя проект объединял выставки названием "Contemporary Russian Photography", сложилось ощущение, что как раз понятие "contemporary" кураторам выставки нравится "как-то не очень". Тексты Евгения Березнера, Ирины Чмыревой и Натальи Тарасовой в каталоге были проникнуты особенной, задумчивой, внеисторической ностальгией по "совершенствованию формальной выразительности", за отсутствие которой мягко журят молодых столичных авторов в одной из статей. Как-то хочется то ли немножко убежать в позднесоветскую эпоху, то ли раствориться во вневременном, свойственном архаическим обществам ощущении исторического процесса, где все происходит одновременно и откуда можно попросту вырезать неприятные куски (как это сделано, к примеру, в тексте о 1990-х с тем же конкурентом - МДФ – о его вкладе в фотопроцесс не сказано практически ничего). Так в 1917 "вырезали" царскую Россию. Так в перестройку "вырезали" советское время. Так в нынешнюю эпоху "вырезают" перестроечные годы. По сути, перед нами тот же самый поиск комфортного и беспроблемного прошлого, который мы видели в экспозиции "Мы".

      Узнать свое лицо

      Чувством какого-то липкого, безысходного, иррационального безвременья пронизаны и некоторые последние проекты Игоря Мухина – "Сопротивление 1989-2009", показанное в 2010 в галерее XL, и книга "Моя Москва". Фотографии 1985-2010 годов", только что представленная публике в галерее Меглинской. Но между проектами есть важные и даже существенные отличия.

      Первый оставил странное, давящее впечатление невозможности отстаивания собственной точки зрения в России – любой, идущей вразрез с официальной, принятой в данный момент. Вроде бы проект был "против власти", но на деле, как кажется, работал на подтверждение простой идеи: коммунисты и националисты, православные и беспартийные – все здесь были на одно лицо, менялись местами, сливались в смешной, наивный и слабый поток.

      В "Моей Москве" настроение в чем-то похожее, но при этом все несколько иначе. Возможно, потому, что на этот раз фотограф и куратор провели более тонкую работу, показав личное чувство. Здесь меньше обобщений, а местоимение "моя" в названии подтверждается наличием в книге крайне интимных снимков с подписями вроде "Моя мастерская, 2011 год" и "Улица Староалексеевская, 2009 год". Степень соответствия собственным ощущениям от нынешней Москвы картинки, обнажающей душу автора, каждый зритель вынужден продумывать сам. Мне, например, она не близка, потому что Москва для меня – это в первую очередь корни и активное созидающее начало этого удивительного города. Но фон, визуализированный Мухиным, мне также хорошо знаком.

      Эссе, написанное к книге Захаром Прилепиным, называется "Не хочу узнать свое лицо". Почему же мы действительно отворачиваемся от самих себя? Почему нам так явно неуютно в настоящем? И почему нам так трудно дается переваривание совсем недавнего прошлого, которое как будто имеет все шансы повториться на новом витке? Возможно, потому, что мы имеем дело с очень сильными эмоциями. Среди того, что мы действительно чувствуем по поводу самых разных периодов нашей недавней истории – страх и боль, печаль и гордость, а также сбитость с толку мощными процессами происходящих перемен и перспективами, неожиданно открывшимся после поднятия железного занавеса. Все эти ощущения бездумно поощряются сейчас политиками, которые и сами, похоже, запутались в происходящем. Нам очень непросто.

      Будем как взрослые

      Конечно, задавать "позитивное" направление, извлекать снимки из привычного контекста, помещая рядом снятое в разное время и с разными целями, вполне допустимо – именно так работала вышеупомянутая экспозиция "Род человеческий", объехавшая в свое время 37 стран (включая СССР) и высоко оцененная 9 миллионами зрителей. Штайхен пытался отобрать то, что будет понятно самым разным людям, сгладить противоречия между ними. Его задумка была гуманной, жизнеутверждающей: показать разделенному, травмированному войной человеку "зеркало, в котором отражается неотъемлемое, внутреннее единство человечества во всем мире". Его усилия, кстати, не очень приняло носившее его до этого чуть ли не на руках профессиональное сообщество: фотографам не понравилось смещение фокуса с авторского начала на общую тему, а критикам – сам "идеализм" Штайхена, слабость социально-критического контекста.

     Воскрешает эту атмосферу послевоенной Европы проект Мишеля Кастанье "In Memoriam Europe". На перерисованных современным французским художником любительских цветных фотокарточках эпохи – смеющиеся, веселящиеся до упада люди, которые самой своей жизнерадостностью хотят как будто стереть страшные воспоминания. Они не хотят вспоминать. Но они помнят. И Штайхен не то, чтобы хотел просто "отменить" прошедшую войну или Великую депрессию, присутствующую в его проекте, например, в виде снимка "Мать переселенцев" Доротеи Ланж. Он хотел показать альтернативу, и судя по многочисленным отзывам, его усилия создали у обычного зрителя ощущение не раздерганности, поверхностности или сбитости с толку обилием информации, а действительно глубоких, сильных эмоций.

      В каком-то смысле, Россия сталкивается с похожей задачей, с которой пришлось оказаться наедине Германии времен Зандера, мировому сообществу времен Штайхена – объединения расколотого общества. А также со своеобразной "перестроечной травмой": тогда было открыто очень много негативной информации о "советском", некоторым хочется поскорее ее забыть. Но в стране, где снова есть красные и белые, где одни делают из коммунистического прошлого единственную ценность, а другие педалируют тему советской истории как черной дыры, невозможно объединить враждующие силы простым "стиранием" всего, что вызывает сильные чувства - у тех или у других.

     Фотография с ее сильной эмоциональной составляющей и непосредственным контактом с нашим бессознательным могла бы быть здесь прекрасным подспорьем для распутывания сбитых то ли в клубок, то ли в бесформенную сетку ниточек и структур реальности. Но она же может превратиться и в страшный инструмент манипулирования, бездумного возбуждения сильных чувств, толкающих на быстрые и непоправимые действия. Или попросту в обломки совершенно не берущего за душу материала. И для того, чтобы действительно освоить "фотографическое" как современное средство работы с настоящим и прошлым, нам предстоит не только вглядеться в чужой опыт - а фотосерий и проектов на стыке разных видов медиа, работающих с темами памяти, исключения или объединения в самых разных странах мира (включая не только США и Западную Европу, но и, к примеру, Латинскую Америку), сейчас создано действительно немало. Нам придется задать себе некоторые вопросы про нас самих и продумать ответы на них гораздо глубже, чем на уровне деклараций о намерениях, как это, кажется, сейчас принято у тех, кто делает "большие выставки".

    Вот некоторые из этих вопросов. Что такое документальное и что произошло с ним в советское время? Какие способы контакта с историей и с современностью выработаны в мировой фотографии за прошедшие полтора столетия? Что такое радость и как ее выразить визуально? Как принять трагическое, не впадая в крайнюю степень уныния? Стоит ли вырезать из документального кадра все, что царапает и травмирует? Что нас объединяет - как народ – и просто с нашими родителями, дедушками и бабушками, а также детьми? И главное: как увидеть историю как целостность? Ведь затемняя куски былого и отрицая внутреннюю печаль, мы не можем вырваться из пут безвременья и испытать сильную, чистую, глубокую радость. Не как дети. Как взрослые.

Виктория Мусвик

Источник: http://fotofond.ria.ru/behind_the_scenes/20120711/549387176.html
via ru_fotofond



Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments