windows_light (windows_light) wrote in prophotos_ru,
windows_light
windows_light
prophotos_ru

Categories:

Просто свободный. Интервью с Георгием Колосовым


Он был инженером и сторожем в храме. А сейчас он «просто свободный». Знаменитый фотограф, он просит прощения за выражения вроде «творческая биография» и говорит, что всего лишь «шуруп или отвертка» в художественной деятельности, и себя часто чувствует сторожем при наследии «этого пресловутого»… самого себя. Под сводами одного из московских храмов Георгий КОЛОСОВ размышляет о призвании художника, о христианской жизни и о себе.





«Сейчас я не фотографирую»
– Георгий Мстиславович, все знают вас как фотографа, вас называют основателем современного пикториализма, на ваши редкие мастер-классы стремятся попасть не только любители, но и профессионалы фотографии. Но при этом сегодня вы говорите: «Нет-нет, я не фотограф». Так кто же вы?
– Кто я? Семь лет церковный сторож в храме Космы и Дамиана в Шубине, нынче — просто свободный, уже два с лишним года. Фотография — это предыдущие много-много лет моей жизни, начиная с 1976 года. То, что имеет отношение ко мне в наибольшей степени сегодня, это мое крещение в девяностом году, интенсивное воцерковление и последние, наверное, десять лет вот такая приходская жизнь: от Чаши до Чаши, от Причастия до Причастия. Если этого не происходит дня три-четыре, я уже не очень понимаю, зачем я здесь.
– А есть ли место для фотографии?
– Литургия — Небо на земле. И когда человек не просто по своим ощущениям, а в полноте сознания соединяется на каждой Литургии со всей двухтысячелетней Церковью, когда это Небо на земле воспринимает как абсолютную реальность, все остальное в жизни — семья, дом, творчество, родина — оказывается в разных степенях отдаления. Но поскольку мы волею Божией вселены в эту жизнь, поставлены на это место в этой стране и в это время, то ничего не остается, как оправдывать Его доверие и пытаться как-то соответствовать. И здесь должно быть место для всего, что может быть хоть какой-то формой служения.
Сейчас я не фотографирую. Мой — простите за выспренность — фотографический путь начинался, если иметь в виду цикл «Русский Север», с показа трагедии, гибели. Дальше пошло что-то вроде продолжения Творения. Это циклы «Всякое дыхание…» — природный мир как чудо, «Чудотворец» — Великорецкий крестный ход, свидетельство о неубиенной церковной жизни. Параллельно человеческие лица, портреты — обращение к человеку, в котором вневременного больше, чем сиюминутного. Еще дальше — серия «Воистину Воскресе!», где вспоминаются события Страстной и Светлой через богослужебные моменты в храме и в которой сосредоточены все фотографические средства, мне доступные. И на вершине всего этого портретный цикл «Сестры радости» — образ Церкви Празднующей. Вот такая фотобиография, которая представляется мне настолько промыслительной, что я сам себе ничего лучшего на эти 25 лет придумать бы не смог. Завершение естественно, поэтому фотография остается сейчас только как некая просветительская деятельность, связанная с проповедью.
– Некоторые ваши снимки существуют сегодня всего лишь в двух экземплярах. А если с ними что-нибудь случится?.. Вам не жалко?
– Чаще в одном, и мне немножко страшно. Но тут так: если это во славу Божию, то сохранится. Вопрос серьезнее. Я чувствую себя просто сторожем при наследии этого пресловутого Колосова, на которое давно смотрю как посторонний. Делал персональные выставки и думал: кто я при них? У меня огромный опыт экспозиционера, Манеж заполнял, но, был случай, выставляя «Великорецкий крестный ход» — 70 листов, — я не мог понять, как эти карточки, которые я знаю наизусть, «встанут» в небольшом зале. А встали они так, что для меня самого это стало откровением. Я увидел такие связи, такие смысловые переклички, такие исторические проекции, которые мне раньше и в голову не приходили.
Теперь мне надо закончить составление общего альбома. Об издании я не думаю, с меня издание на Суде никто не спросит; а вот представить верстку — это возвращение естественного долга Богу: тебе дали — умножь и верни! Талант не закопан в землю, нет. Плод-то есть, да как бы не сгнил.
Проповедь художника
– Вы говорите о фотографии, как о форме проповеди, то есть о проповеди через культуру. Какой она должна быть?
– Христианство само по себе — это только призыв, предложение, и, конечно, никакого действия оно иметь не может, если мы не являем собой пример. Известно от начала Церкви обратное: «из-за вас у язычников хулится имя Божие». Когда мы говорим о культуре, то получаем права такого разговора только тогда, когда показываем сами нечто явно более привлекательное, художественно более высокого качества, совершеннее по форме, чем все остальное. Иначе — «это бесы, это плохо, это…». А что хорошо? Покажите. Вы-то кто? Кто судьи? И в этом смысле, если говорить о церковном искусстве, о храмовом искусстве, то нам поистине есть над чем поработать.
– В чем же задачи церковного, храмового искусства — в том, чтобы показать лучший образец творчества?
– Я попробую поговорить об этом всерьез. Для начала нужно все-таки развести церковное и храмовое искусство. Что такое храмовое искусство, мне больше понятно из отрицательных примеров общего опыта Церкви, чем из положительных. Мы с вами говорим сейчас в месте, которое наречено «домом молитвы». А если храм — дом молитвы, то в нем решительно все должно быть функционально. И архитектура, и иконопись, и пение, и тексты — все это должно быть направлено к созиданию молитвы. Традиция… Мне довелось недавно видеть каталог довольно известного иконописца, византийского эпигона, труды которого и за рубежом, и в музеях, и в храмах. Форсированные цвета, нелепейшие позы, устрашающие лица, выпученные глаза, нимбы в орнаментах. Есть такие изображения, что я оставался в недоумении — что это, наглая карикатура или черный кич?
Если мы через видимое обращаемся к невидимому — какие должны быть формы? Какие визуальные принципы должны быть заложены в икону? Какие не должны? Почему нередко иконостасы — это визуальный дребезг, слепящее золото, за которым и образов не видно, да они как будто и не нужны: паникадила влеплены так, что непременно загораживают Деисис. Закрытая Литургия — отдельные слезы… Слава Богу, под рукой положительный опыт в архитектуре. Спасский собор Спасо-Андронникова монастыря — крохотное снаружи здание храма — огромное изнутри, где все ввысь, где тихий свет, льющийся сверху через несколько узких окон. Вы заходите — и сразу предстаете неземному. Храмовое искусство — это искусство создания сакрального пространства для молитвы.
А искусство Церкви — это искусство христиан, проповедь в любой форме. Но, повторюсь, если что-то делается «под омофором Церкви», то здесь должно быть такое качество, которое сразу же захватывает. Музыка, живопись, конечно, фотография — все, что соприкасается с душой и делается церковным человеком, должно быть лучшим.
– Вы писали, что для фотографа Церкви пожизненно актуальны две темы — Покаяние и Пасхальная Радость. То, что это проповедь, сомнений не возникает. А вот портрет — может ли он быть проповедью?
– Изображение человека, которое мы видим через фотографию сегодня — я даже не имею в виду непременно глянцевые журналы, — все это жуткое опошление и оглупление. Снимается тот человеческий слой, который, в общем-то, не очень и человеческий. Культура же дает художнику возможность инакостояния. Не противостояния, а инакостояния. Представление человека как образа и подобия Божьего, пусть в каком-то драматическом состоянии — кающимся, переживающим что-то или на вершине, как в «Сестрах», ликующим, празднующим, — это, конечно, проповедь. Это возвращение современного человека к человеку вечному.
Даже борозду можно провести по-разному
– Искусство Церкви — это искусство прихожан, но мы все разные: у одного есть талант, а у другого нет…
– Человек — образ и подобие Божие разумом, свободой и способностью к творчеству. А творчество может быть абсолютно во всем, в любом действии. Даже одежда, просто брошенная на спинку стула, может быть брошена красиво, а может — безобразно. Любая деятельность может быть творческой. Один из моих прадедов, крепостной в Смоленской губернии, блистал садоводством. Борозду можно провести по-разному. Самое сложное — это отношения между людьми, и они просто обязаны быть творческим процессом, созиданием. Измена творчеству — это измена своему богоподобию.
– Сегодня жизнь так устроена, что люди бегут по своим делам, все в спешке, все некогда. Не до творчества, даже в быту.
– «Устроена»… А кто устроил? Эта цивилизация сегодня не одному мне видится гибельной. Человек настолько замкнут на себя и эгоистичен, что сначала по отношению к себе, потом к своему роду, а потом, кажется, уже и к биологическому виду поступает самоубийственно. Спасителен только ответ: «Кто хочет идти за Мной, отвергнись себя». Как только этот принцип самоотвержения принимается человеком, он начинает возвращаться к жизни и возвращать жизнь. Труднее ничего нет! Мы называем себя христианами, но мы очень сильно горячимся на свой счет. Наше движение в сторону Христа начинается только тогда, когда изо дня в день мы начинаем строить себя более, нежели других. А уж наше вхождение в Церковь — в эту единственно реальную невидимую Церковь, в это всегда «малое стадо» — начинается с того дня, когда время жизни, отдаваемое Ему, начинает превосходить время жизни, забираемое себе. Там — и цивилизация не мешает, и адреналин ни к чему, ибо творчество — сама жизнь.
– Многие понимают, что мы — я имею в виду наше общество — движемся в каком-то губительном направлении, но ничего от этого не меняется. Почему?
– Совершенно понятно, что самое трудное — это мы сами. Не зря ведь опытные монахи успокаивают новоначальных, воюющих с окружением: «Хватит с тебя одного тебя». Изменить мир? Происходящее — это объективный процесс, он не может не происходить с безбожным человечеством, с безбожным народом. В глазах любого верующего единственная причина всех бедствий — личных, семейных, национальных, глобальных — это грех. И пока видения греха нет, о каких-то изменениях нет смысла говорить в принципе. У нас одна проблема — проблема совести. Выход мы найдем, если с открытым Евангелием подойдем к зеркалу.
– Должен ли художник ставить перед собой цель обратить внимание людей на происходящее, задуматься?
– На происходящее — нет: это пища публицистики и правозащиты. Художник должен засвидетельствовать возможность альтернативы, причем непременно исходя из личного духовного опыта. Тогда Господь управит и средства, и формы. Вообще же явная цель — это уже несвобода и смерть творцу. Другое дело, что свобода может порождать полярные результаты, даже у того, кто нецерковных задач перед собой не ставит. И тогда ответственность художника — представлять свой труд или не представлять, менять или выбросить. Ответственность отнюдь не снимается, но она, как и цель, не предшествует, а последует творчеству.
Самая интересная Книга
– Георгий Мстиславович, расскажите немного о том, как вы пришли в Церковь?
– Самым правильным путем, хотя, увы, нехарактерным. Открыл Новый Завет и — короткое замыкание. Как многие люди моего поколения, особенно в столице, я вначале получил доступ к восточной духовной литературе. А какое могло быть в советское время первое знакомство с христианством, с Евангельской историей? «Мастер и Маргарита». И только потом, в 89-м году, мне попал в руки Новый Завет.
Мистический опыт, связанный с творчеством, у меня уже был, и я очень хорошо знал, что все делается помимо меня, свыше. Не только в фотографии, но и в стихах, которые я с двадцати лет царапал. Поэтому восточное миросозерцание было мне понятно, хотя и не близко. А в Новом Завете я сразу же увидел путь. Крестился довольно быстро, в 90-м, почти еще ничего не соображая. Относительно регулярное пребывание на Литургиях, Причащение — еще без головы, конечно. Я, по-моему, только на пятый раз сообразил, что это такое. Учиться было не на чем, припал к Первоисточнику. Я стал читать Евангелие круг за кругом, год за годом. Натура такая, что мне нужно все пропустить через себя и понять самому. Позже пришли и различные толкования, и научные сведения. Слава Богу, Новый Завет сегодня — самый исследованный текст человечества, и по сей день он для меня остается главным интересом жизни.
По горизонтали и вертикали
– А вы вообще счастливый человек?
– Я не очень понимаю, что это такое. Наверное, бывает какое-то внутреннее благополучие, которое дает мир с самим собой. Но у меня этого мира нет и быть не может: и потому, что окружающее болит, и потому, что я себя хорошо знаю. Мне пешком до Луны ближе, чем до христианина.
Но есть и радостная сторона. Как и многие пришедшие ко Христу в возрасте, я ясно вижу, что вся моя жизнь — это плод изумительно красивого по своей логике Промысла, похожего на непредсказуемую шахматную партию, заранее продуманную насквозь. В 1980 году мне и в голову не могло прийти, что мой путь в фотографии будет так вертикально отстроенным. И то же самое со всей моей жизнью… Я бесконечно благодарен жене, которая всю горизонтальную часть жизни вынесла на своих плечах. Жена художника — это отдельная статья, а такого персонажа, как я, — претендент на золотой памятник. Благодаря своей домашней свободе я и в Церкви растворился. Полнота счастья здесь, на Литургии.
Но есть еще радость — это продолжение внешнего служения через культуру. Чудо — открытие талантов, бывают встречи, мастер-классы, в галерее «Феофания» выставки делаю. Это тоже место благодарения, как место благодарения везде, где удается сделать хоть что-то доброе. «Слава Богу за все» — я могу сказать с чистой совестью.

Георгий Колосов
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 31 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →