Лена Калашникова (elka5678) wrote in prophotos_ru,
Лена Калашникова
elka5678
prophotos_ru

Categories:

интервью с фотографом Дмитрием Вышемирским (2 ч.)

Дмитрий Вышемирский: «Мне достаточно замкнутого мира Калининградской области, чтобы сказать то, что хочу и что понимаю»

беседовала Елена Калашникова

- А важен ли для вас свет в фотографии?

- Важнее всего. Фотография – дитя света и тьмы, а фотограф - это ведь светописец. Каким нужно быть, чтобы писать светом?.. Когда я решал в начале 90-х на какое-то время перестать снимать, у меня не было ответов на многие вопросы и я понимал, что нужно искать ответы в иных, не фотографических, сферах. Отстраниться, посмотреть с расстояния на то, чем занимаюсь, на себя. И позже я вернулся в фотографию, когда более-менее понял, кто я, чего хочу, что буду говорить, кому, зачем, как. Понял, что фотография – это теперь то, что я заслужил, то, в чем разбираюсь. Это мое оружие в борьбе добра и зла, сиюминутного и вечного, пошлости и профессионализма. Смиренное делание не только фотографий, но и самого себя, служение тем, кто дал мне это осознание и талант, за который нужно благодарить.

- На какую технику вы снимаете?

- «Кёнигсберг, прости» снят пленочным Canon EOS-1N, пленка Kodak T-MAX 100 или 400 единиц, zoom-объектив. Тогда я еще позволял себе работать зумом – спокойным 28-70. По мере приближения к концу проекта, я все больше понимал проблемы фотодокументалистики - и мировой, и российской, ее болезни, тупики, стилистические сложности. И все больше старался работать 50- миллиметровым объективом, жалея, что некоторые мои фотографии сделаны даже скромным широкоугольником. Потом я убрал широкоугольник из своего арсенала, пользуюсь только объективами - 50 миллиметров для узкой пленки или 80 миллиметров для среднеформатной камеры.

- Для вас важно, на какой технике работать, или главное что снимать, тема?

- Главное – погружение в тему. Когда в тебе накопилась критическая масса, требующая иллюстрирования, рефлексии, тогда, если это стоящие мысли и чувства, - вторично, чем снято. Начиная работать над проектом, я сначала продумываю всю концепцию - технологическую, в том числе. До 1991 года я был бедным фотографом, неформалом, и работал тем, чем мог. При этом в 1988 году журнал «Огонек» назвал меня фотографом года. «Огонек», флагман Перестройки, устроил тогда конкурс.

- На какую-то тему?

- Нет, была полная свобода. Но я, зная, какие там тягаются мэтры, даже не подавал на конкурс. Однажды, будучи в какой-то растерянности, я решил отправить некоторые свои фотографии Бальтерманцу, который возглавлял фотоотдел «Огонька». Лично я не был с ним знаком, но мне хотелось услышать его советы. Потом случилось землетрясение в Армении, и я поехал в Ленинакан на съемки, а когда вернулся в Москву, мне сказали: «Слушай, ты стал лауреатом «Огонька». Бальтерманц отдал твои фотографии на конкурс и настоял, чтобы тебе дали главный приз». Такая была сенсация.

- Вы с ним познакомились?

- Нет, так и не познакомились. Я пришел в «Огонек» за премией. Тогда лауреаты решили пожертвовать все деньги пострадавшим от землетрясения в Армении. Меня спросили: «Ты не против?». Я сказал, что, конечно, нет, хотя был гол как сокол. Мне мимоходом отдали бумажку, на которой было написано, что я лауреат, и спросили: «А вообще вы кто такой? Откуда свалились?». Снобистки так, как иногда в Москве. А я как раз размышлял, что делать дальше, думал уходить из фотографии – на время или навсегда, и не стал наращивать успех, но года полтора еще снимал.

- Что бы вы о себе написали в фотоэнциклопедию?

- Можно дать себе определение и чужими стихами. Например, стихотворением Мандельштама «Notre Dame»:

Но чем внимательней, твердыня Notre Dame,
Я изучал твои чудовищные ребра,—
Тем чаще думал я: из тяжести недоброй
И я когда-нибудь прекрасное создам...

Или своими:

Иногда небо плачет и падает.
И тогда замерзшими пальцами я его узнаю.
Но, размазывая по лицу слезы и пыль,
я уже не знаю –
кто незрячий, а кто поводырь.

В тридцать три года я написал важное для меня стихотворение. Знаете фильм «Полеты во сне и наяву» Балаяна? Когда Янковский прыгает с качелей в реку и потом, замерзший, зарывается в стог сена? Этот образ - один из значимых для моего поколения.

Холодный дождь. Голодный – ночь.
В полях будил коров.
И вздохом падал в мокрый стог,
и в чучело с ведром,

и в шорох крыс крошил сухарь,
и шелест крыл, и: «-Амэн…»,
и шел и слышал – дочь звала,
и понимал, что рано

был день шестой.

И день седьмой,
смахнув росу с ресниц,
искал свой крест в траве густой,
тревожа гнезда птиц.

И день восьмой, картавя слог,
осточертел воронам
и проповедовал урок
служения иконам.

И поминал отца, и знал,
что, кров оставив отчий,
вдыхая «Отче…» - сор сметал
с Имен Его и Отчеств.

Я пишу стихи, наверное, с двух лет. В двадцать один перестал и стал снимать. После армии решил поехать в Питер - учиться на поэта, писать киносценарии, драматургию. И вдруг понял, что писать-то не о чем, все придуманное, глупое такое, хотя мои стихи уже публиковали и почитатели были, поэтические клубы, и в КГБ первый раз вызвали. Повестку на Литейный проспект я получил сразу после того, как в каком-то самиздатовском журнале во Франции, называвшемся, кажется, «Москва-Париж-Ленинград» - я его даже не видел - появились мои стихи. Тут же попросил, чтобы меня быстро уволили из Аничкова дворца, где жил с лимитной пропиской, и сбежал хипповать на Черное море. Перестал я писать, потому что не было страсти и опыта. Я понимал, что профессия фоторепортера может дать материал и впечатления, а потом, возможно, вернутся стихи – так и произошло. Перерыв был примерно десять лет. В стихах я иногда размышляю о том, что такое фотография, миссия художника, гений места… Не стану писать о том, в чем плохо разбираюсь, просто не найдутся нужные слова.

- Для вас фотография важнее писания стихов?


- Важнее, хотя иногда возникает кураж написать стихотворение. Мне кажется, в фотографии я уже вряд ли скажу что-то лучше, чем то, что уже сказал. Теперь моя задача реализовать отснятое в виде книг, а это требует усилий – поиск денег, спонсоров… Альбом «Кёнигсберг, прости» удалось издать с большим трудом. На Западе ищу деньги для публикации серьезного альбома. Здесь не найти. Если этого не сделать, я окажусь в положении режиссера, фильмы которого никто не видит, а нужно поставить некоторые завершающие точки. Надеюсь издать «Post-…».

- Кто для вас значимые фигуры в фотографии?


- Из первых сильных впечатлений остались Йозеф Судек, - не Саудек, не дай Бог - и Картье-Брессон, хотя я стал его спокойнее воспринимать. Особенно значимы стали для меня Юджин Смит, Андре Кертеш, Антанас Суткус… К сожалению, не могу назвать никого из советских или дореволюционных российских фотографов.
Когда-то я как губка все впитывал, думал, что так, как «они» никогда не смогу, но потом что-то смог, разгадал какие-то загадки и стал критичнее ко многому относиться. Это началось однажды в Гамбурге, в шикарном магазине специализированной литературы для фотографов. Тогда я любил, приехав в какой-либо крупный город в Европе, находить такой магазин и покупать себе подарок - привозить домой альбом любимого фотографа. Дорогой, за пятьдесят-восемьдесят дойчмарок или евро. В Гамбурге у меня было свободное время, и я думал, что несколько часов буду перебирать альбомы известных издателей, взглянул на высокие стеллажи, заваленные книгами, и вдруг подумал: все, что я открою, будет предсказуемо. Мне стало грустно и немного страшно: это то, к чему пришла фотография?.. Поднялась ли она на уровень гранд-арта, и если нет, то почему, и кто те, кто способны поставить фотографию в ряд с великой поэзией, музыкой, скульптурой, театром?.. Почему отношение серьезных искусствоведов к фотографии как было несколько пренебрежительным, так и осталось, несмотря на то, что была написана, допустим, «Camera lucida» или сказана фраза «Все существует для того, чтобы стать фотографией»?.. Уровня искусства достигли только некоторые фотографии нескольких фотографов. Возможно, они сделали их не вполне сознательно, а некоторым не хватило времени понять, что они хотят сказать. Вполне ли Атже, Судек или Юджин Смит понимали, что делают?. Или все было интуитивно? Как не легко было им быть первыми, пробираться на ощупь. Может быть, проживи они дольше, хотя они прожили довольно долго, они состоялись бы еще больше?.. Возможно, фотография еще не успела воплотиться в иных фотографах так, чтобы подняться на уровень большого искусства?

- По-вашему, русские и советские фотографы не столь самобытны, перепевали то, что уже было в мировой фотографии?


- Преимущественно да, перепевали. Если говорить про дореволюционных фотографов, то, что снимал Дмитриев, заслуживает уважения. В технологическом плане, в смысле новаций он делал совершенные фотографии, но они - этнографические. В это время в Европе и Америке снимали то же самое, но на своём материале. Говорить о чьем-то масштабном творчестве, наверное, не нужно, потому что российская фотография была слишком молодой. Потом, как говорил Бродский, революция нарушила естественный ход жизни. Все крики о Родченко, Игнатовиче, Шайхете – на мой взгляд, пропаганда. Если с искусствоведческой и с точки зрения общечеловеческих ценностей осмыслять то, чем они занимались, возникает много вопросов. Шайхет и Родченко в какой-то момент были для меня важны - как хорошие фотографы, хорошие ремесленники, но не как фигуры первой величины в мировой фотографии. Когда я все это говорю, я понимаю, что нужно быть осторожным, вдумчивым и снисходительным. Они были такими, какими могли быть для периода фотографии, развивавшейся в Советском Союзе, – замкнутом до клаустрофобии пространстве. При этом речь идет не о том, чтобы их осуждать, а о том, чтобы просто констатировать. У наших, европейских и американских фотографов были и есть свои проблемы, которые все больше понимаешь по мере собственного взросления. И это даже не их личные проблемы, а проблемы фотографии как попытки искусства. Чтобы перечислить значимых для меня фотографов, хватит пальцев на двух руках, а возможно, и на одной. Я настолько глубоко пустил в себя фотографию и так ее прочувствовал, что, наверное, имею право на свою точку зрения. И сейчас надеюсь и жду чего то важного именно от российской фотографии. Ведь нашей культуре свойственно, впитав в себя многое предшествующее, вдруг начинать создавать нечто по-настоящему стоящее. Мы умеем понять и, надеюсь, наш опыт и наши чувства могут стать тем, что наконец-то в мировой фотографии очень серьезно прозвучит, как русская фотография. Как были русская литература, музыка, балет, кинематограф…

- Как бы вы охарактеризовали калининградскую фотографию?

- Она довольно провинциальна, эклектична, не достаточно занимается поиском своей идентичности. Хотя, например, и питерской школы как единого организма тоже нет, вот у литовцев есть школа, у чехов, у поляков... Наверное, в силу того, что мы живем в империи, структуру вычленить невозможно. Но хаос можно воспринимать позитивно, как почву, из которой вырастет нечто неожиданное. Да, удачные фотографии тут появляются, но опять же: удачные с какой точки зрения - местной или большого искусства?..

- Видите ли вы себя в некоем контексте или ощущаете одиночкой?

- Меня вынуждают видеть себя одиночкой, совершенно маргинальным с точки зрения признания столичной культуры. Одну из причин этого положения я сам создал, когда в тридцать лет закрыл все двери. В то время все начинали делать карьеру, захватывать сферы влияния, а я ушел в церковь. В тридцать лет закрылся в мастерской, сделал вид, что меня нет, и думал, чем заниматься дальше. Это вызвало недоумение, некоторые, как оказалось, даже думали, что я умер, ведь только что так громко заявил о себе: лауреат «Огонька» – это круто. В определенном смысле они были правы. Однажды нужно уйти, умереть для прежней жизни. Но только после этого начинается искусство. Тогда же «Кодак» издал первую книгу о советской нонконформистской фотографии. Ее подготовила искусствовед – американка Лия Бендавид-Вал. Она приехала в Москву, пересмотрела множество фотографий и составила альбом «Меняющаяся реальность». А на титульную страницу поместила одну из фотографий той подборки, за которую я получил премию «Огонька». Это был прорыв нашей «другой» фотографии. И вдруг Дмитрий Вышемирский исчез. Сказались тут и личные обстоятельства. Несколько лет не снимал. Вернулась поэзия. Начало приходить новое понимание, ощущение других задач, уверенность в иных масштабах. Потом пять лет работал в церкви, снимал, занимался своим делом и все больше понимал, что хочу сказать и сделать. Мои фотографии стали другими, и теперь мне не стыдно за то, к чему я пришел к пятидесяти годам. Но за это время и мир изменился. Москва окончательно стала имперски высокомерной. Ей неинтересно то, что происходит в регионах, она ревниво отслеживает свои корпоративные интересы, монополизирует финансовые ресурсы, выделяемые на культуру. Питер, борясь за выживание, тоже довольно-таки замкнут. Я стал интереснее Западу, особенно когда стал выставляться в Германии, Дании... теперь в Америке. И сейчас я там интереснее, чем, к сожалению, в России. Тут мои выставки проходят только в Калининградской художественной галерее, где для меня всегда открыты двери и площадь в несколько тысяч квадратных метров. Загадка, почему меня не зовут ни в Москву, ни в Питер. Живя в Калининграде, я оказываюсь во всех смыслах в пограничье.

- В вынужденном пограничье?

- Да, в вынужденном. Я должен отвоевать более широкое место под солнцем. Мне кажется, то, что я сделал, выйдя из своей «кельи», что-то значит в фотографии и, в частности, в фотодокументалистике. Но современная культурная среда не способна это понять, она настолько извращена дешевыми эпатажными трюками, привыкла заглатывать простое, одномерное… Иногда я встречаюсь с умными людьми, но их мало и, как правило, они тоже маргинализованы, их стремительно выталкивают в резервации: не мешайте бабки делать! И мы вынуждены выживать, тратить силы на то, чтобы не потерять себя.
Я долго искал модель существования. Я не скрываю, что я – христианский художник, это то, что объясняет мне смысл искусства, но я пытался найти светские слова для объяснения нынешней ситуации – своей, в частности. И однажды наткнулся на понятие «революционный консерватизм». После Первой мировой войны Европа была в состоянии полной растерянности, тогда и зародилось понимание, что выжить можно только, если сохраняются базовые ценности.
Основная проблема фотографии в том, что она - дитя Просвещения. Она родилась, когда общество было секуляризовано, когда технический прогресс и наука говорили о том, что Бога нет. Достоевский задался вопросом: если Бога нет, тогда все можно?.. Фотография жила в этом позитивистском пространстве, у нее не было системного, целостного и гармоничного восприятия мироздания, она занималась техническими фокусами и не задавалась трудными и опасными вопросами о самом главном. Соответственно, и фотографы решали преимущественно личные задачи – успех, привлечение внимания оригинальными эффектами, зацикливание на локальных задачках и себе, любимом. Кроме того - революции, большевизм, нацизм, материализм, одномерность человека. Фотография оставалась секуляризованной, с ампутированной душой, исключений крайне мало. Например, циклы фотографий Юджина Смита, посвященные Альберту Швейцеру или сельскому доктору, или одна из его последних фотографий, сделанная в Японии, тонко ассоциирующаяся с «Оплакиванием». Я не уверен даже, что значимые для меня фотографы вполне понимали ценность того, что делали. Но я решил, что вернусь в фотографию и продолжу их дело. На своем материале, «глядя в свое окно». Мне достаточно замкнутого мира Калининградской области, чтобы сказать то, что хочу и что понимаю. И не так важно, услышит ли меня «мировое культурное сообщество». Я невысокого - за редким исключением - мнения о нем. В слове «искусство» столько смыслов: искус, искушение, укус, искусность, сомнения, переживания, уединение, уксус... Да, мне хочется, чтобы то, что я сделал, прозвучало, мне нравится формат большой и тяжелой книги. Потому, что можно ее высоко поднять и шандарахнуть «общество» по голове. Или просто громко стукнуть ею об стол, чтобы пыль поднялась. Я хочу жить по своим законам в своем пространстве и сделать так, чтобы оно стало интересным многим вокруг. Может, мне это при жизни не удастся, но я служу не этому миру, а другому. И искусству фотографии – светописи, свету. Ну и сам стараюсь быть светлым.


ч/б фотографии из серии "Кенигсберг, прости", цветные - из "Post-...".



















Tags: фотограф дня
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments