Лена Калашникова (elka5678) wrote in prophotos_ru,
Лена Калашникова
elka5678
prophotos_ru

интервью с Дмитрием Вышемирским (1 ч.)

Дмитрий Вышемирский: «Я вижу Калининградскую область системно, знаю свое место в ней»

беседовала Елена Калашникова


- Я – калининградец, хотя родился на Украине. Папа с мамой привезли меня сюда в три года. Калининград снимаю с 1981 года. Вначале была наивная фотография.

- А чем вы тогда занимались?

- Фоторепортером в газетах начинал. Еще слова такого не знал – «фотодокументалистика», просто снимал все подряд, как все начинающие. Все больше погружался в Калининградскую область, начинал чувствовать, что это интереснейший материал. Я мог жить в Германии, Польше, Израиле, где угодно, но меня что-то здесь удерживало. В конце 1990-х я окончательно понял, что Калининградская область – моя тема и на ней я могу выстроить серьезную концепцию - с точки зрения теории фотографии, развития фотодокументалистики. На мой взгляд, фотодокументалистика - самый интересный и трудный жанр фотографии. Есть путешествующие фотографы, им, как правило, не удается создать философски значимые вещи. У них поверхностный взгляд на экзотику – религиозную, географическую, этнографическую... Мне ближе Судек, который всю жизнь снимал Прагу, или Дуано, не выезжавший из предместий Парижа, или Юджин Смит, когда ему был интересен Питтсбург... Они погружались в окружающее пространство, вступали с ним в диалог, и оно само начинало всматриваться в них и, как будто, благодарить их за интерес к себе такими фотографиями, которыми не отблагодарило бы, будь они туристами. Когда я это понял, то перестал путешествовать по России, хотя прежде думал о большом цикле, аналогичном тому, что позже сделал Энтони Сво - «Без стены».

- Расскажите о проекте «Кёнигсберг, прости».

- Это пример долгосрочной фотодокументалистики. На него ушло с остановками около двадцати лет. В 1991-м я остановился, потому что пошла такая чернуха. Стоит выехать в область – руины, трагическое ощущение уходящего ландшафта, невостребованности культуры. Вырисовывалась тяжелая, даже зловещая серия. К тому же я болел страшной болезнью, свойственной многим фотографам того времени, – увлечение сверхширокоугольниками. Одна из проблем сверхширокоугольника в том, что он беспричинно и навязчиво драматизирует ситуацию, упрощает задачу, легко создает банальную эффектность… в отличие от спокойного 50-ти или 80-ти миллиметрового объектива для узкой пленки или среднего формата. Понадобился значительный период, чтобы научиться снимать иначе стилистически и технологически. В 1999-м я почувствовал, что могу вернуться к этой теме. Тогда я проанализировал отснятые материалы, почувствовал общественные тенденции; тогда все, что болело, - переболело, и я уже четко артикулировал, что хочу сказать этим проектом. Ситуация была настолько драматичной, что появилось название «Кёнигсберг, прощай». Как констатация, что нужно принять решение, как жить дальше с довоенным культурным наследием. Надо было вынести приговор тому, что наша культура – советская и постсоветская – к огромному сожалению, вытесняет довоенную. Но потом я понял, что «прощай» звучит слишком жестоко, а «прости» дает надежду, с прощения начинается новое, позитивное. И цикл стал называться «Кёнигсберг, прости». Правда, английское название альбома – «Atonement for Konigsberg» (искупление за Кёнигсберг), а немецкое ближе к русскому по смыслу - «Kӧnigsberg, verzeih». Примерно за три года я полностью все переснял и только на обложку поставил одну из самых первых фотографий - 1985-1986 года.

- А как складывался проект «Post-…»?

- Это совершенно сумасшедший прорыв за два года. После «Кёнигсберг, прости» на материале Калининградской области я сделал цветной проект «Post-…». В нем Калининграда мало, потому что эстетику здесь вытесняют гламур, пошлость.
Я представил, что можно выстроить пирамиду, в фундаменте которой будет проект, который сейчас называется «Кто-то рядом». Это огромный материал по Калининградской области, из которого как квинтессенция вырос «Кенигсберг, прости». Для меня большой неожиданностью стало, когда из этого же материала получился совершенно другой проект - огромный цветной «Post-…». Я-то думал, что лучше в этой теме снять уже невозможно. Когда-нибудь, наверху этой пирамиды может оказаться что-то еще. Но даже эти три проекта показывают, как фотограф погружается в пространство и делает классные вещи. Когда нацисты оккупировали Прагу, Судек замкнулся в ателье, фотографировал свои окна, и сделал шедевр. Калининградская область – мои окна. Буддисты говорят, что для того, чтобы понять мир, достаточно просто долго смотреть в свое окно.

- Сколько нужно времени, чтобы получился хороший снимок?

- Вся жизнь. Весь мой опыт концентрируется в момент съемки, я могу по многу раз приезжать в какое-то место, разгадывая его, предвидеть ситуацию, основанную на знании материала. Если я заметил возле дома ласточкины гнезда, но ласточек в это время года нет, значит, вернусь сюда весной. А если этот куст сирени расцветет, а эта грязно-желтая стена при ярком утреннем свете засияет как солнце - цветовая гамма будет намного интереснее.

- Вы идете от натуры или стараетесь воплотить ту или иную идею?

- Это вопрос открытия в себе способностей периферического видения - видения окружающего пространства в целом. Я могу проснуться в три ночи, узнать прогноз погоды и предположить, что в ста пятидесяти километрах от меня солнце поднимется в конце такой-то улицы под таким-то углом и будет светить на такое-то здание; в семь пройдет почтальон, а в семь пятнадцать – школьники. Могу предвидеть ситуации, но они окажутся богаче, ведь жизнь всегда богаче. Я рано выезжаю на съемки, почти весь проект «Post-…» снят на рассвете. На час позже приедешь, не будет такого света. Да и первые люди доброжелательнее, всё чище, добрее, светлее.
Наверное, если бы Йозеф Судек не смотрел так много в свои окна, не появилась бы серия «Окна моей студии». Если бы он не чувствовал сад вокруг дома, Прагу, чешскую культуру, не было бы всех этих прекрасных образов. Так и я - вижу Калининградскую область системно, знаю свое место в ней, и в результате появляются содержательные фотографии.
Вместе с Калининградской художественной галереей готовлю новую выставку и, возможно, монографическое издание. Скорее всего, это будет коллекция лучших фотографий с моими комментариями на полях. Размещу их по хронологическому принципу и по одной-две страницы поясняющего материала к каждой фотографии. Это не новый жанр, например, Кшиштоф Гералтовский в Варшаве делал подобное издание. Альбом будет называться «Самое главное». По-английски красиво звучит – «essentials». Что такое самое главное? Мое переживание и высказывание о том, что есть я. Любовь, вера, взаимоотношения, противостояние разрушительным тенденциям в этой жизни и вне ее. Это самые важные и сложные вопросы, которые должен задавать себе художник и находить на них ответы. Как находить адекватные ресурсы, чтобы отвечать на эти вопросы? У меня простая формула оценки произведения искусства, в том числе, фотографического. Можно ли рядом с картиной Рембрандта «Возвращение блудного сына» или иконой Рублева «Троица» повесить эту работу?.. Органично ли она впишется в одно пространство с ними, рядом или напротив? Когда я чувствую, что этот образ может находиться в одном музейном пространстве с подобными шедеврами, значит, он заслуживает внимания. Можно ли какую-то фотографию органично воспринимать, когда слушаешь Сорок первую симфонию Моцарта или Десятую симфонию Шостаковича?..

- Вы знакомы со многими своими коллегами - не только из России?

- Нет, я немного путешествовал, по молодости ездил по фестивалям, потом перестал. Я знаком с теми, с кем хотел познакомиться, – это литовские, польские, некоторые российские фотографы, питерские в основном. Сейчас хочу активнее выезжать, налаживать связи, фотоцентр в Калининграде создать – веду переговоры с разными организациями. Веду здесь клуб, приходят несколько человек – разные, но вдумчивые; иногда читаю лекции в частной фотошколе. Это я поддался уговорам жены, которая знает, что я могу долго и хорошо говорить Попробовал этот жанр, и мне понравилось. Но мне уже тесно в этом регионе. Для нас, калининградцев, очевидна близость Берлина, Парижа, Лондона. Но даже если удастся перебраться туда, найду ли я там то, о чем говорить?.. Тарковский в изгнании снял великолепные фильмы.

- Стоит ли знакомиться с коллегами? Может, их работы сообщают больше, чем сами авторы?

- Тут нет однозначного ответа. Мечтаю встретиться с Валентином Самариным и сказать ему, что двадцать пять лет назад я сделал первые фотографии под влиянием его работ. Это был первый живой настоящий фотограф в моей жизни. Я тогда работал дворником, подметал Невский проспект, Аничков мост, тусовался в «Сайгоне» и как-то оказался в окружении Самарина. Я был совсем юным мальчиком – двадцать один-двадцать два года, один раз тихонько сидел в компании, собравшейся в его квартире; он меня и не вспомнит. Однажды мы тусовались у него, звонок в дверь, кто-то открывает и такой крик: «Ну, опять!..». Пришли санитары в сопровождении милиции второй раз забирать его в психушку. Все встали в коридоре, я сидел в углу – ничего не понимал, что происходит. Всем пришлось расступиться и пустить их. Самарина увели. Потом я уехал из Питера и узнал, что его выслали во Францию.
Мне везло на несколько серьезных встреч. Например, с Александрасом Мацияускасом. В двадцать четыре года я решился на одном фотофестивале подойти к нему и сказать, что мне очень нравятся его фотографии, и не найдет ли он возможность прокомментировать мои снимки, если я приеду в Каунас. Я волновался - он ведь мэтр литовской фотографии. И он сказал: «Да, приезжай». Тогда из Калининграда до Каунаса ходил дизель: рано утром сядешь и к завтраку уже в Каунасе. Год я готовился к этой поездке – снимал, сделал нечто вроде дипломной работы. Он руководил каунасским отделением литовского Общества фотоискусства. Мацияускас принял меня у себя в кабинете. Начал смотреть мои фотографии. Первая его фраза была такой: «Как ты думаешь, сколько на земле людей?». «Кажется, четыре с половиной миллиарда». «И ты каждого будешь фотографировать? Задача фотографа создавать собирательные образы. Согласен?». Еще посмотрел фотографии: «Ну что, давай твою выставку у нас устроим». И тут я испугался, потому что о таком даже не мечтал. В то время Каунас был фотографической Меккой всего Советского Союза, там показывали фотографов не только социалистических стран. И вот первая моя выставка состоялась в Каунасе, под патронатом Мацияускаса. Так началась дружба с ним и с некоторыми литовскими фотографами. Теперь мне смешно думать о тех фотографиях, а он в них увидел то, что заслуживало выставки. Выставку прекрасно приняли, памятную медаль дали, оплатили гостиницу – все было как у профессионала. Сейчас я по-разному отношусь к литовской фотографии, но тогда Мацияускас на меня повлиял и благословил.
А через несколько лет у меня состоялась встреча с Эдвардом Хартвигом. В России его почти не знают. Наверное, потому, что мы высокомерно относимся к нашим братьям из Восточной Европы и пресмыкаемся перед западными. А зря: польская фотография пошла самобытным путем, синтезировав многое в изобразительном искусстве. В какой-то момент этот синтез трансформировался в творчество Эдварда Хартвига, и польская фотография делится на период до него и после. Мне было лет двадцать восемь, у меня прошли успешные выставки в Польше, и я набрался смелости попросить знакомых фотографов организовать мне с ним встречу. Ему тогда исполнилось семьдесят, и в центре Варшавы, в зале «Захента», открылась его выставка. Мне сказали: «Поезжай в Варшаву, там будет юбилейная выставка Хартвига. Обратись к президенту польского союза фотохудожников, он его попросит уделить тебе время». Я приехал: все заставлено машинами с дипломатическими флажками, толпа народа, огромная выставка, большие залы, шикарные фотографии, ручная печать... Меня подвели к Хартвигу, он не обратил на меня внимания – вокруг стояло множество людей... В тот же вечер мне позвонили и сказали, что Хартвиг ждет меня завтра у себя на Иерусалимской. Он открыл дверь, большая пустая квартира, мы целый вечер общались. Обаятельнейший, жизнерадостный старикан, он сказал, что его семья эмигрировала из России. Комментировал мои фотографии, а потом взял одну и говорит: «Давай оставлю тебе автограф» и на обороте написал: «Эта твоя фотография понравилась мне больше всего».

- А что это за фотография?

- Сейчас она не кажется мне такой значимой. Черно-белая из серии о кладбище кораблей в Калининграде – по ржавому кораблю как символу брежневской эпохи, уплывающей в небытие, идет мальчик. Там дети играли в войну.

- Негативы вы как-то обрабатываете?

- Делаю только техническую ретушь, если ворсинки вдруг попали. Картье-Брессон куражился, показывая снимки с перфорацией: вот вам полный кадр без обработок. Можно все ведь и при съемке делать – работать светом, цветом, знанием, чувством.

- Появляется ли у вас чувство отстраненности при взгляде на свои снимки, составившие выставку или альбом?

- Да, они уже живут своей жизнью. В каталоге «Post -…» 230 страниц, помимо моих фотографий и стихов текст Ивана Дмитриевича Чечота – известнейшего искусствоведа из Петербурга, который много внимания уделяет Калининградской области. Наверное, будут еще два-три текста о феномене фотографии. «Кёнигсберг, прости» - это тот случай, когда размышляя о пространстве, в котором живешь, размышляешь о чем-то более важном. Тоже самое с проектом «Post–…» - но он уже в третьих и четвертых о Калининградской области. Неслучайно на обложке я поместил изображение солнца – старая довоенная лепнина над подъездом. «Post -…» - это размышление о сути фотографии, смысле жизни фотографа. У этого названия много расшифровок - постнемецкое, постсоветское культурное пространство, переплетение эпох. Это и период духовного осмысления - состояние перед причащением и стояние на посту. Это и почта, и послание, и нечто, приходящее после чего-то, и то, что останется после меня, нас. Фотография всегда в промежуточном состоянии – не успеет осуществиться, как оказывается сразу в прошлом, настоящем и будущем – кто-то ведь будет смотреть на нее.

- В ваших работах этого цикла сознательная отсылка к творчеству Брейгеля?

- Когда я решал снимать «Post-…», я много смотрел Брейгеля и фламандцев той эпохи и представлял себе, какие бы фотографии они делали, если бы сейчас жили здесь. Я купил Фольсваген Пассат, чтобы возить на съемки высокую складную стремянку и под углом в сорок пять градусов снимать с нее окружающее пространство. Примерно под этим углом часто направлен взгляд на ландшафт у многих художников того времени. Хотя у Босха фантастические пейзажи. Но потом я решил, что это слишком откровенная стилизация, что нужно тоньше, а умный и сам почувствует связь этих фотографий с Брейгелем и другими художниками того времени.

- Важна ли для вас связь фотографии и поэзии, живописи? И если да, то когда вы это осознали?

- Однажды я понял, что чем больше фотографии в поэзии - тем лучше для поэзии, и наоборот, чем больше поэзии в фотографии – тем лучше для фотографии. В этом смысле мне близок Бродский, о многом говорит и то, что его отец был фотографом. Он умело описывал место и свои переживания, с ним связанные:

Я был в Риме. Был залит светом. Так,
как может только мечтать обломок!
На сетчатке моей - золотой пятак.
Хватит на всю длину потемок.

Чем больше в фотографии живописи, тем так же лучше для фотографии. Но не думаю, что для живописи лучше, если в ней много от фотографии. Пикассо сказал по этому поводу: «Большая благодарность фотографам за то, что они освободили живопись от функции копирования». Теперь фотография уже более состоялась, стала самодостаточной, наработала свой язык и, думаю, можно попробовать некую новую пикториальную фотографию, то есть максимально объединить фотографию с живописью. Прийти к цветным фотографиям, которые не могут быть черно-белыми.

- По-вашему, многие цветные фотографии не могут быть черно-белыми?

- В альбоме «Post-…» все - цветные. Одна из его особенностей в том, что эти фотографии лучше в цвете. Цикл «Кёнигсберг, прости» - черно-белый, если бы он был цветными, в нем не было бы бы такой меланхолии, созерцательности, лаконизма. Цветная фотография вообще намного сложнее.

- Что значит для вас в фотографии цвет?

- Вы на очень удачной фотографии задали этот вопрос, давайте ее прочтем. Мужчина возле свежевыкрашенного красным дома. Окровавленный дом плачет каплями крови по цоколю, постсоветская цветовая среда, синяя дверь как вход во врата небесные, молодая зелень – листики липы, как зеленые сердечки. Здесь три основных цвета – RGB (red-green-blue), к тому же почти незаметно вкраплена черно-белая гамма, что я люблю находить, чтобы подчеркнуть цвет. Цвет делает этот снимок более емким. Или вот одна из программных фотографий. Это деревенская бойня. Фартуки у людей белые и красные, синие халаты. Что это за цветовая гамма? Спонтанно – и вдруг - флаг России. Все они разного возраста и национальностей - татарин, жительница Кавказа, что-то южнорусское, курская девочка… Стоят на фоне стены, как перед расстрелом, но при этом смеются. Травка зеленая. Ярко-желтая резиновая перчатка у юноши в крови. Самая взрослая типично-русская женщина истерично заливается смехом, разглядывая руки. Сколько тут смысла! А ведь это сценка из обычной жизни. Главные герои этой фотографии – люди. И цвет.

ч/б фотографии - из "Кенигсберг, прости", цветные - из "Post-..."



















Tags: фотограф дня
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments